Подростки из разных городов России рассказывают, как повлияли на их жизнь блокировки популярных сервисов, мобильные отключения интернета и режим «белых списков», когда доступны только одобренные государством ресурсы. Имена героев изменены из соображений безопасности.
«Я установила „Макс“ один раз, чтобы получить результаты олимпиады, а потом сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
По ее словам, за последний год блокировки стали ощущаться намного сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы запретят дальше, а раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не является такой же базовой частью жизни, как для подростков.
Марина рассказывает, что во время объявлений о воздушной опасности на улице пропадает мобильный интернет, и с близкими невозможно связаться. Она пользуется альтернативным мессенджером, который работает без VPN, но владельцы смартфонов иногда помечают такие приложения как небезопасные — это пугает, однако другого выхода для связи «на ходу» у нее нет.
Девушка постоянно переключается между VPN и обычным подключением: включить, чтобы открыть заблокированную соцсеть, выключить, чтобы зайти в российский сервис, снова включить — ради видеоплатформы. Это бесконечное переключение она называет крайне утомительным. К тому же сами VPN‑сервисы постепенно блокируются, приходится постоянно искать новые.
Особенно тяжело она пережила замедление и ограничения видеоплатформы, на которой выросла и из которой до сих пор получает основную часть информации. Было ощущение, будто у нее отнимают часть жизни. Тем не менее Марина продолжает смотреть там видео, а также получает информацию из мессенджеров.
Проблемы есть и с музыкальными сервисами. Речь не только о приложениях, но и о конкретных треках — из‑за законов многое исчезает из каталога, и приходится искать аналоги на других платформах или пытаться оплачивать зарубежные сервисы.
Иногда блокировки напрямую мешают учебе — особенно, когда работают только «белые списки». По словам Марины, однажды у нее даже не открывался популярный образовательный сайт для подготовки к ЕГЭ.
Сильный удар по социализации она испытала, когда ограничили доступ к популярной игровой платформе. Марина нашла там друзей, но после блокировки им пришлось общаться в мессенджерах, а сама игра стала плохо работать даже через VPN.
При этом она не считает, что у нее полностью закрыт доступ к информации. Наоборот, за последние годы Марина стала чаще видеть контент из других стран и замечать больше попыток наладить диалог между людьми из разных обществ. Подростки активно ищут способы общаться и обмениваться взглядами, несмотря на ограничения.
Обход блокировок, по ее словам, уже превратился для молодежи в базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и не спешат переходить в государственные мессенджеры. С друзьями они даже обсуждали, как будут поддерживать связь, если заблокируют почти все — доходило до идей использовать для переписки нестандартные платформы. Старшему поколению, считает Марина, проще смириться и перейти на доступные официальные сервисы, чем разбираться с обходами.
Марина не верит, что ее окружение готово выйти на акции против блокировок: обсуждать ситуацию готовы многие, но переход к действиям упирается в страх за собственную безопасность.
В школе, по ее словам, их не заставляют переходить в государственный мессенджер «Макс», но есть опасения, что давление появится на этапе поступления в вуз. Однажды ей пришлось установить приложение только ради результатов олимпиады. Марина указала вымышленные данные, запретила доступ к контактам и сразу же удалила программу. Она говорит, что вокруг этого мессенджера слишком много разговоров о слежке, поэтому пользоваться им ей некомфортно.
Ситуацию с блокировками Марина оценивает пессимистично: судя по обсуждаемым планам по ужесточению ограничений и возможной полной блокировке VPN‑сервисов, обходить запреты будет все сложнее. На случай, если доступ к привычным обходам исчезнет, она допускает, что ей придется перейти в отечественные соцсети и мессенджеры, но уверена, что сможет адаптироваться.
Марина мечтает стать журналисткой и старается следить за событиями в мире через разные медиапроекты и авторов. Она уверена, что даже в нынешних условиях можно реализовать себя в профессии, выбирая направления, не связанные напрямую с политикой. При этом девушка планирует работать в России: уезжать она не собирается, если только ситуацию не обострит какой‑то глобальный конфликт. Главным для нее остается возможность говорить о происходящем — возможность, которой, как она отмечает, подросткам нечасто дают воспользоваться.
«Моим друзьям не до политики. В целом есть ощущение, что это все „не про нас“»
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область
Для Алексея мессенджер стал центром жизни: там и новости, и общение с друзьями, и школьные чаты с одноклассниками и учителями. Он говорит, что полностью отрезанным от интернета себя не чувствует — все давно научились обходить блокировки: и школьники, и родители, и педагоги. Это стало повседневной рутиной. Алексей даже думал поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних VPN, но пока ограничивается готовыми решениями.
Тем не менее сложности он ощущает постоянно. Чтобы просто послушать музыку на заблокированном сервисе, приходится по очереди включать разные серверы, а для входа в банковское приложение — наоборот, отключать VPN, потому что оно с ним не работает. В итоге подросток «все время дергается» между режимами подключения.
С учебой тоже возникают проблемы. В его городе мобильный интернет выключают почти каждый день, и в эти периоды не работает электронный дневник, которого нет в «белых списках». Бумажных дневников давно не выдают, поэтому ученики не могут вовремя посмотреть домашнее задание. Чаты класса и расписание находятся в мессенджере, который также работает нестабильно, — это легко приводит к пропускам заданий и плохим оценкам.
Объяснения властей о целях блокировок Алексей считает нелогичными. По телевизионным и официальным сообщениям это преподносится как борьба с мошенниками и забота о безопасности, но уже известно, что мошенники успешно адаптировались и к разрешенным платформам. Он вспоминает и высказывания местных чиновников в духе «вы сами мало делаете для победы, поэтому свободного интернета не будет», которые, по его словам, только усиливают раздражение.
Иногда, признается Алексей, к ограничениям привыкаешь настолько, что появляется ощущение безразличия. Но в моменты, когда для самой простой переписки или онлайн‑игры нужно включать VPN, прокси и подбирать работающий канал, все раздражение возвращается.
Особенно тяжело он переживает осознание того, что страна постепенно отрезается от остального мира. Раньше у него был друг из Лос‑Анджелеса, с которым стало куда сложнее поддерживать регулярный контакт. В эти моменты, по его словам, чувствуешь уже не просто бытовые неудобства, а настоящую изоляцию.
О планируемых протестах против блокировок интернета Алексей слышал, но участвовать не собирался. По его ощущениям, большинство ровесников — подростки, которые играют, общаются в голосовых чатах и мало интересуются политикой. «Есть ощущение, что это все не про нас», — говорит он.
Будущего Алексей пока четко не представляет: он заканчивает 11 класс и хочет поступить на направление «гидрометеорология», потому что сильнее всего у него получается география и информатика. При этом он опасается, что из‑за льгот и квот для родственников участников военных действий может просто не пройти по конкурсу. В дальнейшем планирует зарабатывать в бизнесе и рассчитывает на личные связи.
Раньше он думал о переезде в США, сейчас максимум — рассматривает Беларусь как более доступный вариант. Но в целом хотел бы остаться в России: привычный язык, знакомая среда и люди кажутся ему важнее, чем потенциальные возможности за границей. Уехать он бы решился только в случае персональных жестких ограничений — вроде статуса «иноагента».
За последний год, по его оценке, ситуация в стране ухудшилась и дальше, вероятно, будет только жестче. Люди обсуждают происходящее, недовольство заметно, но до действий дело почти не доходит — слишком страшно. Алексей понимает этот страх и считает его естественным. Если представить, что перестанут работать все VPN и обходы, он говорит, что это превратит жизнь в «простое существование», к которому, впрочем, люди со временем тоже привыкнут.
«Думаешь не об учебе, а о том, как вообще добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Елизавета воспринимает мессенджеры и другие онлайн‑сервисы как минимально необходимую инфраструктуру: это то, чем все пользуются ежедневно. Особенно неудобно, по ее словам, когда вне дома, чтобы воспользоваться привычными сервисами, приходится включать и переключать дополнительные инструменты обхода.
Эмоционально блокировки вызывают у нее раздражение и тревогу. Девушка много занимается английским, общается с иностранцами, и каждый раз, когда кто‑то из них удивляется, что ради входа практически в каждое приложение нужен VPN, ей становится неловко — от осознания, насколько отличны их повседневные реалии.
По ее наблюдениям, за последний год ситуация заметно ухудшилась, особенно после появления отключений мобильного интернета на улице. В такие моменты не работает вообще ничего: выходишь из дома — и связи нет. На любые простые действия теперь уходит больше времени: не всегда все подключается с первого раза, приходится переходить в другие соцсети или приложения. При этом далеко не у всех знакомых есть аккаунты где‑то, кроме привычного мессенджера, и общение «ломается», как только она уходит из дома.
Елизавета говорит, что обходные инструменты часто сбоят. Иногда есть всего минута, чтобы что‑то сделать, но VPN может не подключаться ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза. Подключение уже стало автоматическим жестом — девушка даже не замечает, как включает его, не заходя в само приложение. Для мессенджера она использует дополнительные прокси и серверы: сначала проверяет, какой из них работает, если нет — отключает и запускает VPN.
Такая «автоматизация» касается и игр. Например, чтобы поиграть в отключенную в России мобильную игру, она заранее включает специальный DNS‑сервер в настройках телефона и только потом запускает приложение.
Учебе, по словам Елизаветы, блокировки мешают особенно сильно. На видеоплатформе, к которой доступ усложнился, сконцентрировано множество обучающих роликов. Девушка готовится к олимпиадам по обществознанию и английскому и привыкла слушать лекции фоном, но теперь видео на планшете долго грузится или не открывается вовсе. Это сбивает концентрацию: приходится думать не о содержании урока, а о том, как вообще дотянуться до нужного материала. Российские видеоплощадки, утверждает она, такого контента не дают.
В качестве развлечения Елизавета смотрит блоги и ролики о путешествиях, а также следит за американским хоккеем. Раньше на русском языке можно было найти только записи матчей, сейчас энтузиасты перехватывают англоязычные трансляции, переводят на русский и выкладывают с задержкой — так что смотреть стало чуть проще, но все равно с оговорками.
Она отмечает, что подростки в целом лучше разбираются в обходе блокировок, чем взрослые, но многое зависит от личной мотивации. Людям старшего возраста бывает сложно даже с базовыми функциями смартфона, а прокси и VPN кажутся совсем сложным инструментом. Родители Елизаветы, например, просят ее установить и настроить VPN; среди ее ровесников, напротив, уже почти все умеют делать это сами. Взрослые, по ее словам, не всегда готовы «заморачиваться» ради доступа к информации и часто перекладывают задачу на детей.
Если представить, что перестанет работать вообще все, Елизавета называет это «страшным сном». Она боится потерять возможность общаться с друзьями из других стран — особенно с теми, кто живет далеко, где подобрать альтернативные каналы связи будет почти невозможно.
Будет ли обходить блокировки дальше сложнее, она сказать не может: с одной стороны, ограничения могут усилить; с другой — люди придумают новые способы. Еще несколько лет назад, напоминает Елизавета, почти никто не думал о прокси, а сейчас они стали обычной практикой.
О протестах против блокировок она слышала, но ни сама, ни ее друзья не готовы участвовать — из‑за страха за учебу, карьеру и безопасность семьи. Девушка видит, что даже сверстницы ее возраста, оказавшись за участие в протестах за границей, вынуждены начинать жизнь с нуля — это тоже останавливает. При этом она ежедневно слышит вокруг недовольство происходящим, но людям кажется, что протесты не способны что‑то изменить.
Елизавета задумывается об учебе за границей, хотя бакалавриат хочет закончить в России. Ее тяготит не только интернет‑цензура, но и общее ощущение ограниченности: ограничения на фильмы и книги, признание людей «иноагентами», отмена концертов. Возникает чувство, что доступ к «полной картине» постоянно урезают. Тем не менее перспектива оказаться одной в другой стране тоже пугает, и она колеблется между желанием уехать и опасением идеализировать эмиграцию.
Она вспоминает, как в 2022 году ссорилась с окружающими в чатах из‑за начавшейся войны и тогда была уверена, что большинство, как и она, этого не хочет. Теперь, после множества разговоров, уверенность пропала, и это ощущение все сильнее перевешивает любовь к стране и привычной среде.
«Когда на уроках по литературе ни одна онлайн‑книга не открывается, приходится идти в библиотеку»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
Анна говорит, что официальные объяснения блокировок выглядят неправдоподобно. Формально речь идет о «внешних причинах» и безопасности, но по тому, какие именно ресурсы отключают, становится ясно: ограничения во многом направлены на то, чтобы люди не могли свободно обсуждать проблемы. Иногда у нее возникает тяжелое ощущение безысходности: «Мне 18, я взрослею, и непонятно, куда дальше двигаться. Неужели через несколько лет мы будем общаться голубями?» — делится она своими мыслями.
В повседневной жизни Анна постоянно сталкивается с последствиями блокировок. За последнее время ей уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов — они один за другим перестают работать. Когда она выходит гулять и хочет включить музыку, оказывается, что некоторых треков в российском музыкальном сервисе просто нет. Чтобы послушать любимых исполнителей, приходится включать VPN, открывать видеоплатформу и держать экран включенным. Из‑за этого она стала реже слушать отдельные группы, потому что каждый раз проделывать такой путь слишком утомительно.
Общение с друзьями пока удается поддерживать: часть знакомых перешла в VK, которым Анна раньше почти не пользовалась. Она признается, что сама платформа ей не по душе — ленту считает «токсичной», с большим количеством шокирующего контента.
На учебу блокировки тоже влияют. Когда в школе работают только «белые списки», на уроках литературы почти не открываются онлайн‑книги: приходится идти в библиотеку, искать печатные издания и тратить на это гораздо больше времени. Доступ к специализированным учебным материалам тоже усложнился.
Особенно все посыпалось с онлайн‑занятиями. Многие преподаватели раньше бесплатно занимались с учениками через мессенджер, но после ограничений система рухнула: занятия отменялись, никто не понимал, через какую платформу теперь созваниваться. Постоянно появлялись новые приложения, в том числе малоизвестные иностранные мессенджеры, и было непонятно, чему доверять. Сейчас у группы Анны три параллельных чата — в телеграме, WhatsApp и VK, и каждый раз приходится искать, что из этого в конкретный момент доступно, чтобы задать вопрос по домашнему заданию или узнать, состоится ли занятие.
Анна готовится поступать на режиссуру и получила обширный список литературы, значительная часть которой — зарубежные теоретики XX века. Найти эти книги в российских онлайн‑сервисах практически невозможно, а бумажные версии продаются на маркетплейсах по завышенным ценам. Она рассказывает, что за некоторыми современными зарубежными авторами тоже приходится буквально «охотиться»: книги могут исчезнуть из легального доступа в любой момент.
В качестве основного источника развлекательного контента Анна использует видеоплатформу, где смотрит комиков и авторские шоу. Она отмечает, что сейчас у многих из них два пути: либо получить клеймо «иноагента», либо уйти на государственную площадку. Те, кто полностью переместился на отечественный видеосервис, для нее фактически перестали существовать — она принципиально его не смотрит.
По словам Анны, ее ровесники хорошо освоили обход блокировок, а подростки младше — еще лучше. Когда в 2022 году ограничили TikTok, школьники активно устанавливали модифицированные версии приложений, чтобы продолжать пользоваться сервисом. Сами ученики часто помогают педагогам: устанавливают им VPN, объясняют, как работать с новыми приложениями.
Анна вспоминает, как в один из дней у нее внезапно перестал работать популярный VPN‑сервис: она заблудилась в городе, не смогла открыть карты и написать родителям. Пришлось искать Wi‑Fi в метро. После этого она решила перейти на более «радикальные» методы: меняла регион в магазине приложений, использовала чужой номер телефона из другой страны, придумывала адрес и устанавливала новые VPN‑приложения. И те со временем тоже переставали работать. Сейчас у нее платная подписка, которой она делится с родителями, но серверы в ней по‑прежнему приходится часто менять.
Самым неприятным Анна называет не столько сами блокировки, сколько постоянное напряжение из‑за того, что для базовых повседневных действий нужно продумывать, как обеспечить себе связь. Несколько лет назад, признается она, ей было трудно представить, что смартфон может буквально превратиться в «бесполезный кирпич» из‑за отключения интернета. Мысль о том, что в какой‑то момент могут отключить сразу все обходные инструменты, кажется ей особенно тревожной.
Если VPN‑сервисы перестанут работать совсем, Анна не представляет, как будет жить. Контент, к которому она получает доступ только с их помощью, занимает большую часть ее жизни — и это касается не только подростков, но и взрослых. Без возможности общаться с людьми из других стран и видеть, что происходит в мире, человек, по ее словам, оказывается в маленьком замкнутом пространстве «дом — учеба — работа».
Если такой сценарий все‑таки реализуется, Анна предполагает, что большинство пользователей перейдет в VK, и надеется, что массового принуждения к полностью государственным мессенджерам не будет.
О призывах выйти на уличные акции против блокировок она слышала, но участвовать не решилась — как и большинство ее несовершеннолетних друзей. Девушка опасается, что такие инициативы могут использоваться силовыми структурами для идентификации активных граждан. Страх за будущее и семью для нее перевешивает желание открыто протестовать, хотя иногда, по ее словам, очень хочется. При этом она видит вокруг постоянное недовольство, но у людей почти не осталось веры, что массовые протесты способны реально что‑то изменить.
Анна каждый день размышляет о возможной учебе за границей, хотя перспектива полностью переезда пугает: страшно оказаться одной в другой стране без привычной поддержки. На решение влияют не только блокировки, но и общая атмосфера ограничений — цензура в кино и литературе, давление на независимых артистов и медиа. Ей кажется, что доступ к информации и культуре постоянно сужается, и это заставляет все чаще думать о смене страны.
«Я списывал информатику, закинул задание в нейросеть — а она перестала работать, потому что отвалился VPN»
Егор, 16 лет, Москва
Егор говорит, что к необходимости постоянно пользоваться VPN уже привык и не испытывает от этого сильных эмоций — это стало чем‑то обыденным. Но в повседневной жизни это все равно мешает: VPN то не работает, то его нужно включать и выключать, потому что зарубежные сайты без него не открываются, а часть российских, наоборот, недоступна с включенным VPN.
Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок он не вспоминает, но рассказывает показательный эпизод: однажды он решил списать задание по информатике с помощью нейросети, отправил запрос, получил часть ответа — и в этот момент VPN отключился, сервис перестал работать и не выдал нужный код. Тогда Егор просто переключился на другую нейросеть, доступную без VPN. Иногда ему не удавалось связаться с репетиторами из‑за сбоев в мессенджере, но порой он и сам этим пользовался, делая вид, что «телеграм не работает», чтобы пропустить занятие.
Для учебы и развлечений ему постоянно нужен видеохостинг: там он смотрит объяснения сложных тем, лекции и фильмы. Сейчас он, например, пересматривает кинокомиксы в хронологическом порядке. Иногда пользуется отечественными видеоплатформами или находит нужное через поиск в браузере. В социальных сетях он тоже бывает, хотя читать любит меньше, предпочитая бумажные книги или крупные российские онлайн‑сервисы.
Из способов обхода Егор использует только VPN. Он знает, что некоторые друзья ставили специальные приложения, позволяющие заходить в мессенджер без VPN, но сам пока не пробовал.
По его наблюдениям, активнее всего обходят блокировки именно молодые: кому‑то нужно общаться с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает на заблокированных платформах. Умение пользоваться VPN стало, по его словам, «обязательным навыком»: без него «никуда не зайдешь и ничего не сделаешь», разве что поиграешь в простые офлайн‑игры.
Что будет дальше, Егор не знает. Он слышал о возможном смягчении блокировок мессенджеров и полагает, что, возможно, власти отступят под давлением недовольства пользователей. Сам он не считает, что какой‑то один мессенджер способен всерьез «дискредитировать государственные ценности».
О митингах против блокировок Егор фактически не слышал, да и участвовать в них не планировал бы. Родители его вряд ли отпустили бы, а сам он считает, что его личный голос там «ничего не решит». К тому же ему кажется странным выходить на улицу именно из‑за одного сервиса, когда существуют и более тяжелые проблемы, хотя он признает, что когда‑то все равно нужно с чего‑то начинать.
Политикой Егор почти не интересуется и считает это своей слабой стороной в школьном курсе обществознания. Он говорит, что никогда не испытывал к этому живого интереса и не видит себя человеком, который будет заниматься политикой профессионально.
В будущем он мечтает стать бизнесменом, как его дед, и пока не слишком задумывается о том, насколько благоприятны условия для бизнеса в современной России — считает, что многое зависит от выбранной ниши. Блокировки, по его мнению, на бизнес влияют по‑разному: где‑то создают сложности, а где‑то открывают возможности для местных компаний на месте ушедших международных брендов. Но он признает, что людям, которые зависят от зарубежных платформ и приложений, приходится особенно тяжело: их деятельность может остановиться в любой момент.
О переезде из страны Егор серьезно не думал. Ему нравится жить в Москве: он считает город безопаснее и удобнее многих европейских столиц, привык к местной инфраструктуре, которая позволяет, по его словам, «заказать что угодно хоть в три часа ночи». Зарубежные города кажутся ему менее развитыми и «отстающими» по уровню сервиса. Главное же — в Москве у него семья, друзья и понятная среда, поэтому переезжать он не хочет.
«Это было ожидаемо, но все равно выглядит как абсурд»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Ирина начала интересоваться политикой еще в 2021 году, когда проходили массовые акции протеста. Старший брат помог ей разобраться в происходящем, она стала постояннее следить за новостями. После начала войны поток тяжелых и травмирующих новостей оказался настолько мощным, что, по ее словам, она «начала разрушать себя изнутри»; к тому же у нее диагностировали тяжелую депрессию. В какой‑то момент Ирина перестала эмоционально вовлекаться в действия властей и ушла в информационное «затворничество».
Нынешние блокировки вызывают у нее скорее нервный смех: с одной стороны, они были ожидаемы, с другой — кажутся абсурдными. «Мне 17 лет, я выросла в интернете. Вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас активно блокируют. Они заблокировали даже шахматный сайт — это же просто шахматы!» — говорит она.
В ее окружении последние годы практически все пользовались телеграмом, в том числе родители и бабушка. Старший брат переехал в Швейцарию, и раньше они спокойно общались по мессенджерам, а теперь вынуждены искать окольные пути — скачивать прокси, модифицированные приложения, настраивать DNS‑серверы. Ирина понимаю, что такие инструменты тоже могут собирать и передавать данные, но, по ее словам, они все равно кажутся ей безопаснее, чем полностью контролируемые государством сервисы.
Еще несколько лет назад она и не знала, что такое прокси или DNS‑сервер, а сейчас у нее выработалась привычка постоянно их включать и выключать — почти не задумываясь. На ноутбуке она использует специальную программу, которая перенаправляет трафик видеохостинга и голосовых чатов в обход российских серверов.
Блокировки мешают и в учебе, и в досуге. Чат класса, который раньше был в телеграме, переехал в VK. С репетиторами поначалу созванивались в Discord, но после ограничений пришлось подбирать альтернативы. Zoom еще как‑то работает, тогда как некоторые отечественные сервисы для видеосвязи Ирина считает практически непригодными из‑за постоянных сбоев. Заблокировали и популярный конструктор презентаций, и какое‑то время она не понимала, чем его заменить; сейчас использует офисный пакет зарубежной компании.
Сейчас Ирина заканчивает 11 класс и вынуждена сильно ограничивать развлекательный контент: в основном утром листает TikTok через отдельное обходное приложение и по вечерам смотрит ролики на видеохостинге, включая для этого специальные программы обхода. Даже чтобы поиграть в мобильную игру, ей нужен VPN.
Она отмечает, что для ее сверстников умение обходить блокировки стало таким же естественным, как умение пользоваться телефоном. Почти все ее друзья — и даже многие родители — научились работать с VPN и прокси. Некоторым взрослым, по ее мнению, просто лень в это вникать, проще смириться с ограничениями и пользоваться тем, что разрешено.
Ирина уверена, что государство не остановится на уже введенных блокировках: «слишком много всего западного еще можно запретить». С ее точки зрения, создается впечатление, что кто‑то «вошел во вкус» и как будто намеренно усиливает бытовой дискомфорт граждан. Она слышала о призывах анонимных движений выходить на протесты против блокировок, но относится к ним настороженно, не доверяя организациям с непрозрачными заявлениями о «согласованных митингах». Зато радуется тому, что на их фоне активизировались другие группы, которые действительно пытаются проводить законные акции.
Ирина и ее друзья рассматривали возможность выйти на такие акции, но из‑за путаницы с согласованием и жесткого контроля со стороны силовых структур этого не произошло. При этом у нее и ее окружения есть желание хотя бы как‑то обозначить свою гражданскую позицию, даже понимая, что один митинг вряд ли изменит ситуацию.
Будущее в России она видит туманным. Ирина говорит, что искренне любит страну, культуру и людей, но не может принять политический курс и усиливающиеся ограничения. Она не хочет «гробить свою жизнь» только из‑за привязанности к родине и понимает, что в одиночку повлиять на происходящее не в состоянии. По ее словам, многие люди пассивны не потому, что им все равно, а потому что участие в политической жизни связано с большими рисками.
Ирина планирует поступать в магистратуру в одной из европейских стран и, возможно, остаться там, если в России ничего не изменится. Вернуться она готова только в случае серьезных политических перемен. Она хочет жить в свободной стране и не бояться «сказать что‑то лишнее» или даже просто обнять подругу на улице, опасаясь обвинений в «пропаганде нетрадиционных ценностей». Все это, по ее словам, тяжело отражается на психическом здоровье, которое и без того нестабильно.
