Война в Иране показала пределы влияния Кремля и зависимость России от Китая

Война в Иране стала моментом истины для российской власти.

Российский президент Владимир Путин оказался фактически незаметным участником иранского конфликта, лишь эпизодически делая заявления, которые не приводили к ощутимым результатам. Это демонстрирует реальные масштабы влияния России при нынешнем руководстве – картину, резко контрастирующую с воинственной риторикой наиболее активных кремлёвских функционеров.

Ситуация вокруг Ирана закрепляет представление о современной России: несмотря на громкие заявления, страна всё больше превращается в державу второго ряда, которую мировые события формируют сильнее, чем она способна формировать их сама. При том что Россия по‑прежнему остаётся опасным игроком, она всё чаще отсутствует там, где решаются ключевые международные вопросы.

Спецпредставитель российского президента Кирилл Дмитриев активно использует жёсткие заявления в адрес западных союзников на фоне напряженности в отношениях с США, с которыми он пытается обсуждать «перезагрузку» диалога и возможные варианты урегулирования войны против Украины.

Так, он утверждал, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В другом выступлении он назвал премьер‑министра Великобритании Кира Стармера и других европейских лидеров «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Похожую линию проводит и заместитель председателя Совета безопасности РФ Дмитрий Медведев, но в гораздо более грубой форме.

Цель подобной риторики очевидна: подыграть представлению о «одностороннем» подходе США, одновременно принижая роль Лондона, Парижа и Берлина и пытаясь расширить любые трещины внутри НАТО. Однако факты, касающиеся положения самой России, выглядят для Кремля неблагоприятно.

Исследователи Центра Карнеги Россия – Евразия отмечают, что страна, превратившись в «экономически безнадежный случай», завязла в затяжной, чрезвычайно затратной войне, от последствий которой общество может никогда полностью не оправиться. Институт исследований безопасности ЕС называет отношения России и Китая глубоко асимметричными: у Пекина значительно больше пространства для манёвра, а Москва выступает младшим и зависимым партнёром.

При этом союзники по НАТО способны говорить Вашингтону «нет», как показала ситуация вокруг Ирана, вызвавшая раздражение у президента США Дональда Трампа. Возникает вопрос: могла бы Москва столь же свободно отказать Пекину?

Европейская комиссия, в свою очередь, указывает, что доля российского газа в импорте ЕС сократилась с 45% в начале войны до 12% к 2025 году. Союз принял решения о поэтапном сворачивании оставшихся поставок, резко снизив главный энергетический рычаг Москвы, действовавший десятилетиями. На этом фоне нападки Дмитриева и Медведева на Европу выглядят скорее проекцией собственных проблем.

Официальные лица в Москве настаивают на якобы растущей слабости Британии, Франции и Германии, тогда как факты указывают на иное: именно Россия связана войной в Украине, ограничена в манёвре в отношениях с Китаем и постепенно выталкивается из энергетического будущего Европы. Громкая риторика здесь скорее признание уязвимости, чем демонстрация силы.

Одной из показательных особенностей иранского кризиса стало то, что ключевую роль в достижении соглашения о прекращении огня и подготовке следующего раунда переговоров сыграл Пакистан. Именно Исламабад стал дипломатическим узлом, через который идёт диалог, тогда как Москва не оказалась в центре этих усилий.

Россия не стала незаменимым участником процесса даже тогда, когда её один из последних союзников на Ближнем Востоке столкнулся с вопросами, затрагивающими само его существование. Это подчёркивает: Кремль сегодня – держава скорее на обочине, чем ключевая сила.

У России нет достаточного доверия или авторитета, чтобы выступать эффективным кризис‑менеджером. Её роль сводится к заинтересованному наблюдателю, который не способен навязать собственный сценарий.

Когда появились сообщения, что Москва якобы предоставляет иранским силам разведданные для ударов по американским объектам, реакция Вашингтона была сдержанной. Не потому, что эти заявления обязательно ложны, а потому, что участие России оказалось слабо значимым для реального баланса сил на месте. Подписанное в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнёрстве между Россией и Ираном также не стало полноценным пактом о взаимной обороне, что фактически отражает: ни один из партнёров не способен гарантированно прийти другому на помощь.

Единственный весомый аргумент в пользу того, что Россия что‑то выигрывает на иранском кризисе, носит экономический, а не стратегический характер. Доходы от экспорта нефти выросли за счёт роста мировых цен после сбоев в Персидском заливе и частичного смягчения американских санкционных ограничений, а не благодаря способности Москвы управлять конфликтом или сдерживать его участников.

До этого дополнительного притока средств экспортные доходы РФ заметно сокращались, дефицит бюджета становился политически чувствительным, а расчёты показывали, что эскалация вокруг Ирана практически удвоит налоговые поступления от нефти в апреле – до примерно 9 млрд долларов. Для российской экономики это ощутимое, но ситуативное облегчение.

Однако подобная выгода не является доказательством глобального лидерства. Оппортунистический заработок – не то же самое, что наличие рычагов влияния. Страна, которая зарабатывает на изменении курса Вашингтона, не становится главным архитектором международной повестки; она лишь временами выигрывает на чужих решениях. И такая благоприятная конъюнктура способна быстро развернуться в противоположную сторону.

Куда более серьёзная проблема для России связана с всё более явным сужением пространства для манёвра во взаимоотношениях с Китаем. Эксперты Института исследований безопасности ЕС говорят о «ярко выраженном разрыве в зависимости», который обеспечивает Пекину асимметричную стратегическую гибкость.

Китай способен изменить курс, если риски и издержки растут. Россия же располагает куда меньшими рычагами, поскольку сильнее зависит от китайских рынков и поставок, а также от экспорта нефти под санкциями в адрес Пекина для финансирования войны против Украины.

Такое распределение ролей точнее описывает реальное положение дел, чем привычные штампы об «антизападной оси». В этих отношениях Россия явно не равна Китаю – она более ограниченный партнёр. Эта асимметрия, вероятно, станет особенно заметной во время перенесённого визита Дональда Трампа в КНР, намеченного на 14–15 мая.

Для Пекина приоритетом остаётся выстраивание устойчивых отношений с Соединёнными Штатами – соперником, обладающим статусом великой державы. Стратегическое партнёрство с Россией действительно важно, но вторично по сравнению с управлением американо‑китайскими отношениями, которые напрямую затрагивают ключевые приоритеты: Тайвань, Индо‑Тихоокеанский регион, мировую торговлю и инвестиции.

Россия, чьи главные внешнеполитические возможности во многом зависят от решений Пекина, не может претендовать на верхушку глобальной иерархии. Москва вынуждена действовать в пределах «чужого потолка».

Тем не менее у российского руководства по‑прежнему есть набор инструментов, даже если ни один из них не способен изменить глобальные правила игры. Москва всё ещё может усиливать гибридное давление на страны НАТО при помощи кибератак, политического вмешательства, экономического принуждения и эскалации воинственной риторики, в том числе с более открытыми намёками на ядерный шантаж.

Россия может попытаться нарастить давление в Украине в ходе нового наступления, пока дипломатические усилия буксуют, в том числе путём более частого применения новых образцов вооружений, позиционируемых как гиперзвуковые. Параллельно Москва способна углублять скрытую поддержку Тегерану, повышая издержки для США, хотя такая линия рискованна и может перечеркнуть любые достижения в диалоге с администрацией Трампа по Украине и санкционным режимам.

Это остаётся серьёзной угрозой для безопасности, однако подобные шаги больше напоминают тактику «спойлера», который мешает и дестабилизирует, но не формирует повестку. Речь идёт не о поведении державы, способной диктовать условия на основе подавляющей экономической или военной мощи.

У российского лидера действительно остаются определённые карты, но это набор игрока со слабой рукой, который опирается в первую очередь на блеф и эскалацию рисков, а не на возможность задавать правила игры для остальных.

На фоне геополитического ослабления Россия сталкивается и с растущим давлением на экономику. Удары украинских беспилотников по российской нефтяной инфраструктуре привели к заметному снижению добычи нефти. В апреле, по оценкам аналитиков, производство могло упасть на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению с средними показателями первых месяцев года.

Если же сравнивать с уровнем конца 2025 года, падение оценивается в 500–600 тысяч баррелей в сутки. Для бюджета, зависящего от сырьевого экспорта и одновременно несущего колоссальные военные расходы, это создаёт дополнительные риски.

Параллельно в Европейском союзе обсуждают ужесточение политических ограничений в отношении граждан России. Одна из инициатив предполагает введение запрета на въезд в страны‑члены для тех, кто воевал против Украины. Соответствующее предложение планируется вынести на рассмотрение Европейского совета в июне, что может стать ещё одним шагом к углублению политической и гуманитарной изоляции.