Военная экономика России: тяжелое наследие и возможности для послевоенного перехода

Даже после завершения боевых действий экономические проблемы не исчезнут. Они останутся ключевой темой для любой власти, которая всерьез возьмется за реформы и переход к мирной модели развития.

Важно заранее задать оптику анализа. Экономические последствия войны можно описывать через макропоказатели, отраслевую статистику или институциональные индексы. Здесь акцент делается на другом: как это наследие почувствует обычный человек и что оно будет означать для политического перехода в России. В конечном счете именно это определит, насколько успешным окажется любой сценарий перемен.

Экономическое наследство войны парадоксально. Она не только разрушала, но и создавалась сеть вынужденной адаптации, которая при благоприятных условиях может стать опорой для перехода. Речь не о том, чтобы искать «хорошие стороны» в происходящем, а о трезвой оценке стартовой позиции — со всем грузом проблем и одновременно с условным потенциалом для развития.

Несправедливо описывать экономику России образца 2021 года как исключительно сырьевую. К тому моменту несырьевой неэнергетический экспорт приблизился к 194 млрд долларов — около 40% от общего объема. В его структуре были металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реальный, годами формировавшийся диверсифицированный сектор, обеспечивавший не только экспортную выручку, но и технологические компетенции, устойчивое присутствие на внешних рынках.

Именно по этому сегменту пришелся самый чувствительный удар. По оценкам, уже в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже довоенного максимума. Сильнее всего пострадали высокотехнологичные направления: экспорт машин и оборудования в 2024 году оказался на 43% ниже уровня 2021 года. Для продукции с высокой добавленной стоимостью западные рынки фактически закрылись: машиностроение и авиационные компоненты, ИТ‑услуги, высокотехнологичная химия и другие отрасли потеряли ключевых покупателей.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к технологиям, необходимым для конкурентоспособности обрабатывающих производств. Возник парадокс: именно та часть экономики, которая давала надежду на диверсификацию, попала под наибольшее давление, тогда как нефтегазовый экспорт, за счет перенаправления потоков, удержался гораздо лучше. Сырьевая зависимость, которую пытались снижать десятилетиями, стала еще сильнее — уже в условиях сокращения рынков для несырьевых товаров.

Сужение внешних возможностей наложилось на старые структурные деформации. Еще до 2022 года Россия входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Две декады жесткой бюджетной политики, несмотря на макроэкономическую логику, обернулись хроническим недофинансированием инфраструктуры в большинстве регионов: жилищный фонд, дороги, коммунальные сети и социальные объекты накапливали многолетний дефицит инвестиций.

Параллельно шла централизация бюджетных ресурсов: регионы лишались налоговых полномочий и финансовой самостоятельности, превращаясь в получателей дискреционных трансфертов. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местное самоуправление без полномочий и денег не способно создавать нормальные условия для бизнеса и формировать стимулы к развитию территорий.

Институциональная среда деградировала постепенно, но последовательно. Судебная система утратила функцию надежной защиты контракта и собственности от произвольного вмешательства государства, антимонопольные механизмы работали избирательно. Это прежде всего экономическая, а не абстрактно политическая проблема: там, где правила зависят от усмотрения силовых структур, не возникает долгосрочных инвестиций. Возникают короткие горизонты, офшорные схемы и уход в серую зону.

Война добавила к этому наследству новые процессы, которые качественно изменили ситуацию. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны — расширение госсектора, рост налогового и административного давления, с другой — разрушение рыночной конкуренции.

Малый бизнес поначалу получил новые ниши после ухода иностранных компаний и в сфере обхода санкций. Однако к концу 2024 года стало ясно, что инфляция, высокие процентные ставки и невозможность планировать развитие перекрывают эти возможности. С 2026 года резко снижен порог применения упрощенной системы налогообложения — фактически это сигнал владельцам малого бизнеса о том, что самостоятельное предпринимательство для них становится все менее жизнеспособной стратегией.

Менее заметная, но весьма опасная проблема — накопившиеся макроэкономические дисбалансы в результате «военного кейнсианства». Мощный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил рост показателей, но этот рост почти не сопровождался соответствующим увеличением предложения товаров и услуг. Отсюда устойчивая инфляция, которую регулятор пытается сдержать монетарными методами, не влияя на главный источник давления — военные расходы. Высокая ключевая ставка блокирует кредитование в гражданских секторах, но слабо затрагивает бюджетные траты. С 2025 года рост фиксируется в основном в отраслях, связанных с оборонным производством, тогда как гражданская экономика стагнирует. Этот дисбаланс не рассосется сам — его придется целенаправленно выравнивать в переходный период.

Официальная безработица находится на рекордно низком уровне, но за этим стоит куда более сложная картина. В оборонном секторе занято около 3,5–4,5 млн человек — до 20% рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы боевых действий туда дополнительно перешло 600–700 тысяч работников. ВПК предлагает зарплаты, с которыми гражданские предприятия не в состоянии конкурировать, и значительная часть инженерных кадров, способных создавать инновации, работает на выпуск продукции, которая уничтожается на поле боя.

Военно‑промышленный комплекс — не вся экономика и даже не ее основная часть с точки зрения совокупного выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Однако именно оборонный сектор стал главным, а зачастую и единственным драйвером роста: по оценкам, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика стала военной, а в том, что единственный быстрорастущий сегмент производит продукцию, не создающую ни долгосрочных активов, ни гражданских технологий, и в буквальном смысле идет «в расход».

Параллельно масштабная эмиграция лишила страну заметной части наиболее мотивированных и мобильных специалистов.

Рынок труда в переходный период столкнется с парадоксом: острый дефицит квалифицированных кадров в растущих гражданских отраслях будет сосуществовать с избытком занятых в сокращающемся оборонном секторе. Переток между ними не происходит автоматически: станочник на военном заводе в моногороде не превращается в востребованного специалиста гражданской отрасли одним решением сверху.

Демографические проблемы не возникли с нуля. До войны страна уже входила в период старения населения, низкой рождаемости и сжатия трудоспособной группы. Военные действия превратили управляемый долгосрочный вызов в острый кризис: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, эмиграция молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Для преодоления последствий потребуется длительное время, программы переобучения и активная региональная политика. Даже при удачной реализации демографические последствия будут ощущаться десятилетиями.

Особый вопрос — что произойдет с военно‑промышленным комплексом, если наступит перемирие без смены политического курса. Военные расходы, вероятно, несколько сократятся, но не радикально: логика поддержания «боеготовности» в условиях нерешенного конфликта и глобальной гонки вооружений будет удерживать экономику в значительной мере милитаризованной. Прекращение огня само по себе не устраняет структурную проблему, а лишь ослабляет ее остроту.

Можно говорить не только о сохранении деформаций, но и о формировании новой экономической модели. Прямое вмешательство государства в ценообразование, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение контроля над частным сектором — все это элементы мобилизационной экономики, которая складывается не одним указом, а повседневной практикой. Для бюрократии, вынужденной выполнять спускаемые сверху задачи в условиях дефицита ресурсов, такой путь оказывается самым простым.

После накопления критической массы изменений повернуть этот стихийный переход к мобилизационной модели обратно будет крайне трудно — так же, как после первых советских «пятилеток» и коллективизации уже почти невозможно было вернуться к рыночной логике НЭПа.

Еще одно измерение — динамическое. Пока в России шло сжигание ресурсов и разрушение рыночных институтов, мир успел сменить не только технологическую конъюнктуру, но и базовую логику развития. Искусственный интеллект превращается в повседневную когнитивную инфраструктуру для сотен миллионов людей. Возобновляемая энергетика в десятках стран уже дешевле традиционной. Автоматизация делает рентабельным то, что десять лет назад казалось невозможным.

Это не просто набор событий, которые можно «изучить по книгам». Это смена реальности, понять логику которой можно лишь через участие — через практику адаптации, ошибки и выработку новых интуиций о том, как устроен мир. Россия практически выпала из этого процесса — не из‑за нехватки информации, а из‑за отсутствия полноценного участия.

Отсюда неприятный вывод. Технологический разрыв — это не только дефицит оборудования и специалистов, который можно компенсировать импортом и обучением. Это еще и культурно‑когнитивный разрыв: люди, принимающие решения в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос — часть практики, мыслят иначе, чем те, для кого это остается абстрактной картинкой.

Преобразования в России только начнутся, а мировые правила игры уже переменились. «Возврат к норме» невозможен не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что изменилась сама норма. Это делает инвестиции в человеческий капитал и работу с диаспорой не просто желательным элементом переходного периода, а структурной необходимостью: без людей, которые изнутри понимают новую глобальную реальность, никакой теоретически правильный набор решений не обеспечит нужный результат.

Несмотря на тяжесть ситуации, выход к более устойчивой модели развития возможен. Для этого важно видеть не только объем накопленных проблем, но и точки потенциальной опоры. Главный источник послевоенного восстановления — не то, что возникло в ходе конфликта, а то, что станет доступно после его завершения и смены приоритетов: восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и оборудованию, отказ от запретительно высоких процентных ставок. Именно это формирует основной «мирный дивиденд».

Четыре года вынужденной адаптации, однако, также создали несколько внутренних точек опоры. Важно понимать: это не готовый ресурс, а условный потенциал, который реализуется только при определенных институциональных и правовых условиях.

Первая точка — структурный дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война ускорила переход к «дорогому труду»: мобилизация, эмиграция и переток кадров в ВПК резко обострили нехватку работников. И без этого тренд был бы неизбежен, но растянут во времени. Сам по себе это не подарок, а жесткое ограничение. Но из экономической теории известно: дорогой труд стимулирует автоматизацию и технологическую модернизацию. Когда наем дополнительных сотрудников слишком дорог, бизнес вынужден повышать производительность. Этот механизм может заработать только при доступе к современному оборудованию и технологиям; в противном случае дорогой труд превращается в стагфляцию, когда растут издержки, но не производительность.

Вторая точка — капитал, оказавшийся «запертым» внутри страны из‑за санкций. Раньше он при первых признаках нестабильности уходил за рубеж, теперь вынужден оставаться. При наличии реальной защиты прав собственности этот капитал может стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Без правовых гарантий он уходит в недвижимость, наличную валюту и другие защитные активы. Вынужденная локализация превращается в инвестиционный ресурс только тогда, когда предприниматели уверены, что их активы не будут произвольно изъяты.

Третья точка — разворот к локальным поставщикам. Санкции подтолкнули крупный бизнес к поиску отечественных партнеров в сферах, которые ранее полностью опирались на импорт. Несколько крупных компаний начали выстраивать новые производственные цепочки внутри страны, косвенно поддерживая малый и средний бизнес. Появились зачатки более диверсифицированной промышленной базы — при условии, что будет восстановлена конкуренция и местные поставщики не превратятся в монополистов под защитой государства.

Четвертая точка — расширение возможностей для целенаправленных государственных инвестиций в развитие. Долгое время любые инициативы в сфере промышленной политики, инфраструктурных программ или расходов на человеческий капитал блокировались установкой «резервы важнее». Эта установка частично сдерживала коррупционные риски, но одновременно препятствовала давно назревшим проектам. Война разрушила этот барьер самым тяжелым образом, но одновременно открыла политическое пространство для обсуждения роли государства как инвестора в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров.

Это не аргумент в пользу дальнейшего расширения гос‑собственности и контроля над экономикой. Напротив, именно эта экспансия требует разворота. Речь также не о отказе от фискальной дисциплины: бюджетная стабилизация остается необходимой целью, но в реальном горизонте нескольких лет, а не как требование первого года перехода, когда попытка жесткой консолидации способна разрушить сам процесс трансформации. Государство как инвестор в развитие и государство как душитель частной инициативы — два разных сценария, и между ними нужно проводить четкую границу.

Пятая точка — расширившаяся география деловых контактов. В условиях ограничений российский бизнес — от крупных компаний до малого предпринимательства — стал активнее выстраивать связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это результат вынужденной адаптации, а не продуманной стратегии. Но при смене приоритетов эти связи могут стать основой более равноправного сотрудничества, а не модели, при которой страна продает сырье по сниженным ценам и покупает импорт по завышенным.

Эти возможности не заменяют, а дополняют главный приоритет — восстановление технологических и торговых связей с развитыми экономиками, без чего реальная диверсификация останется недостижимой.

Все перечисленные точки опоры не работают автоматически и не дают эффекта по отдельности. Каждая требует одновременного соблюдения правовых, институциональных и политических условий. В противном случае их потенциал легко превращается в противоположность: дорогой труд без технологий — в затяжную стагфляцию, запертый капитал без прав — в «мертвые» активы, локализация без конкуренции — в новые монополии, активное государство без контроля — в рентный передел. Недостаточно просто «дождаться мира» и полагаться на саморегуляцию рынка; нужна последовательная политика, позволяющая реализовать накопленный потенциал.

Есть еще одно важное измерение. Экономическое восстановление — не только технический процесс. Политический исход будет определяться не элитой и не активными меньшинствами, а «середняками» — домохозяйствами, для которых ключевыми являются стабильные цены, наличие работы и предсказуемый порядок в повседневной жизни. Это люди без жесткой идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любым серьезным нарушениям привычного уклада. Именно на их восприятии строится повседневная легитимность любого режима.

Важно точнее понимать, кого можно отнести к «бенефициарам военной экономики» в широком смысле — не как к тем, кто был заинтересован в продолжении боевых действий, а как к группам, чье текущее благополучие частично связано с военными расходами.

Первая группа — семьи контрактников, чьи доходы напрямую завязаны на военные выплаты и в случае прекращения боевых действий сократятся быстро и заметно. Речь идет о миллионах людей.

Вторая — работники ВПК и смежных отраслей (с учетом членов семей — до десятков миллионов человек). Их занятость обеспечивается оборонным заказом, но при этом многие обладают реальными инженерными и производственными навыками, которые при грамотной конверсии могут быть востребованы в гражданской экономике.

Третья — владельцы и сотрудники гражданских предприятий, получивших новые ниши из‑за ухода иностранных компаний и ограничений на поставки их продукции. Сюда же можно отнести бизнес во внутреннем туризме и общепите, где спрос вырос на фоне международной изоляции. Называть этих людей «выгодополучателями войны» некорректно: они обеспечивали адаптацию экономики к новым условиям, накопив компетенции, которые могут оказаться полезными и в мирное время.

Четвертая группа — предприниматели, которые в условиях санкций занимались построением параллельной логистики и поиском обходных путей поставок. По аналогии с 1990‑ми это напоминает челночный бизнес и инфраструктуру бартерных схем: высокая прибыль, серые зоны, повышенные риски. В более здоровой институциональной среде эти навыки могут быть переориентированы на развитие законной предпринимательской деятельности, как это частично произошло при легализации частного бизнеса в начале и середине 2000‑х.

По приблизительным оценкам, с учетом членов семей во все эти группы может входить не менее 30–35 млн человек.

Главный политико‑экономический риск переходного периода состоит в том, что если большинство граждан переживет его как время падения доходов, ускорения инфляции и роста хаоса, демократизация будет ассоциироваться с режимом, подарившим меньшинству свободы, а большинству — неопределенность и обнищание. Именно так для значительной части населения выглядят 1990‑е, и этот опыт продолжает подпитывать запрос на «порядок».

Это не означает, что ради лояльности этих групп нужно отказываться от реформ. Это значит, что преобразования должны проектироваться с учетом того, как они воспринимаются конкретными людьми, и что у разных групп свои страхи, ожидания и потребности, требующие адресной политики.

Экономический диагноз в общих чертах понятен. Наследство войны тяжело, но не безнадежно. Потенциал для восстановления существует, однако сам по себе он не сработает. Большинство граждан будет оценивать переход прежде всего по состоянию собственного кошелька и ощущению порядка, а не по агрегированным показателям. Из этого вытекает практический вывод: политика переходного периода не может строиться ни на обещаниях быстрого процветания, ни на логике реванша, ни на попытке простого возврата к модели 2000‑х, которая в изменившемся мире уже не существует.

Какими могут быть принципы и инструменты экономической политики в период транзита, станет темой отдельного разговора.